Василий Лебедев стр. 99
— Вечная память Стеньке Разину! — дрожащим голосом проговорил он и снова выстрелил.
Старая, темная доска дернулась и, продырявленная, завалилась под куст.
— Вокунь! — окликнул Булавин. Казак вздрогнул и уронил пистолет.
— Я... Клад отныне мой! Слово вызнал!
— От чума взгальная! — выдохнул наконец Стенька. Даже его, бывалого степняка, и то поразило такое.
— Ладно. Будя вам! Пора собираться, прогон ждет в триста верст.
Окунь все еще дрожал. Пот крупными каплями падал с его лица. Глаза горели лихорадочной радостью большой удачи.
— Клад мой! Скоро у нас все будет! Всю голытьбу на коней посажу, в зипуны наряжу, ружьем увешаю!— хрипел он.
После того как ему дали вина и выехали в вечернюю степь, он рассказал, что в Бессергиевской старик-разинец поведал тайну слова, с которым откроется клад Разина. Для этого надо выстрелить в икону или крест трижды и крикнуть: вечная память Стеньке Разину!
— И где тот клад? — спросил Стенька-есаул.
— На донском острову близ Паншина-городка,— уверенно ответил Окунь — так, будто сам прятал.— А мы куда?
— В Сечу. К запорожцам.
Ночью проехали мимо Аксая. На рассвете, уже на измученных лошадях, успели переправиться через реку Миус меж Таганьим Рогом и Троицким, в котором почти круглый год жил азовский начальник Толстой. А потом потянулась бесконечная крымская сторона с ручьями, речушками, реками — все поперек их пути. Ни селенья, ни станицы, лишь мелькнет кое-где юрта кочевника да раз в сутки сторожевой курган, и снова под ногами лошадей вьется еле приметный летник в пожухлой траве да тянет в лицо родимая горечь полынного ветра. Только на пятый день сверкнул вдали Днепр. Выехали к нему как раз на большой подкове, откуда река поворачивает на запад, на пороги, а за ними, против устья Чертомлыка, что вливался в Днепр справа, и была Сечь. На большом острове громоздилась крепость с башнями и стенами из дубовых бревен. За ними подымался шатер церковной колокольни. Под вечер на берегу — ни казаков, ни городского шума, только несколько будар с запорожцами покачивалось на упругих осенних волнах. Запорожцы забавлялись рыбалкой.
Запорожская Сечь жила полусонной осенней жизнью, наслаждаясь остатками исконной дедовой воли, постепенно замирая в ратном безделье. Им, запорожцам, тоже, что тиханушкам,— ни выхода в море, ни похода на Крым или на Польшу, сиди и жди царева жалованья да отсылай казаков в царево войско. Сколько их полегло в сосняках Лифляндии, в топях приморских! Сколько полегло под плакучими ивами в земле литовской! Но Сеча еще жила надеждой на свое возрожденье, не зная, что жизни ей оставалось меньше двух лет...
— Рыбу ловят! — хмыкнул Стенька.
— Свистни им, пусть перевезут.
Стенька свистнул, но бараньи шапки запорожцев даже не качнулись. Свистнули вместе с Окунем — никакого вниманья.
— Ну-ко засветите в них чем-нибудь! Вон в того, что ближе!
Кинули в рыбаков комьями земли. Кинули палкой-сушняком — не шевельнулись. Булавин вытащил пистолет и выстрелил — как пни сидят запорожцы.
— О, чертово племя! — изумился Стенька.
— Я им сейчас, анчуткин рог!
Булавин сыпанул пороху в пистолет, закатил пулю, прицелился и ахнул по лодке. Было слышно, как пуля глухо тукнула в борт. Запорожец в лодке зашевелился и поплыл к их берегу.
— Сидайте, бисовы диты! — и повез в Сечу.
У ворот Сечи случилась заминка. Булавин знал, что надо было сначала известить Сечу через Кодак — главные ворота Сечи, что верст за семьдесят отсюда вверх по Днепру, и там ждать разрешенья на въезд, но время не терпело.
— Ты, длинноус, поди и скажи кошевому или Гордеенке, что приехал атаман с Дону.
— Посольство у Кодаке сидят! — ответил караульный.
— Скажи, что приехал атаман Кондрат Булавин по делу наших войск — Донского и Запорожского, а медлить немочно, понеже время ныне горячее!
— Цэ ты — Булава? — показал чумазую рожу в окошке ворот.
— Я.
— Сидайте, а мы пидэмо до кошевого!
Булавин присел прямо на землю под молодым дубком. Окунь ходил, разглядывая стены крепости. Стенька стоил у причала и задирался с запорожцем из-за дырки в лодке от пули.
Через час, не меньше, появился караульный. С ним пришел заросший, как леший, полковник, прихрамывая в засохших сапогах (не надевал целое лето), подозрительно оглядел прибывших, почесался и повел к кошевому. Булавин понял: раз принимают напрямую, без Кодака, значит прослышали в Сечи о делах на Дону. Теперь бы, думалось, поскорей бы круг собрали.
На общевойсковом кругу, разгоревшемся в одночасье, дали слово Булавину. Он рассказал все, как есть, и попросил помощи. Мнения запорожцев разделились, а кошевой и вовсе потребовал взять Булавина за караул и отправить его в Москву, как писалось в бумаге из Приказа Малыя России. Но как только кошевой заговорил о той бумаге — тут и взыграла запорожская кровь.
— Казаков выдавать?! Из Сечи?! Клади булаву, кошевой!
— Клади булаву! — вскинулся над толпой Костя Гордеенко.
Более трех тысяч запорожцев, растормошенных небывалым событием на Дону, предчувствием похода, взбаламученные словами кошевого, потребовали тотчас, в одну минуту, оставить высокую должность.
— Клади булаву!
— Вались с кошевых!
— Клади булаву!
Тимофей Финенко положил булаву на землю, поклонился воинству, пошел из круга к атаманскому куреню, дабы в тот же час перебраться в один из общих, где жили по полтораста запорожских душ.