Василий Лебедев стр. 89
— Так! Так! Веди, атаман! Веди! — грянула толпа.
— Тихо, атаманы-молодцы! Отныне надобно ждать силу великую цареву. Пойдут на нас полки, потому наше дело — подымать Дон. Ты, Лоскут, ты, Рябой, и прочие доброхоты отправляйтесь по Дону, по всем запольным рекам и подымайте казаков и новопришлых людей, а я наутрее внове еду в Черкасск, стану говорить там о нашем деле. Остатние ждите меня по городкам!
13
В Черкасском Булавин оставался недолго — с полночи до рассвета. Сразу же по приезде он проехал в станичную избу и послал Стеньку к Зернщикову. Илья тотчас явился к Булавину.
— Илья! — встретил его Булавин у крыльца.— Меня позвал Максимов. Письмо прислал...
Кругом было темно и пусто, но Зернщиков спросил тихо:
— А мое получил?
— Получил.
— А Максимов чего?
— Я у тебя хочу вызнать, чего он. Письмо ласковое, куда и обида девалась, как навроде сватов ко мне засылать вознамерен.
— Дела-то, сам, поди, ведаешь, каковы...— вздохнул Зернщиков.— Ныне нам не до раздору. Идем к нему, раз звал!
— Нет, не пойду. Отринуло меня от его дому.
— Ну что ты аки турок упрямый? Ну? — однако видя, что Булавин не согласится, предложил: — Ладно, утром позову его.
— Наутрее я выеду назад. Досуг мне сидеть тут, когда в степи...— он не договорил, и Зернщиков пошел за войсковым.
Максимов собирался, как по набату. Он пришел вслед за Зернщиковым, безошибочно отворив дверь в летний придел, где горела разъединственная сальная свеча. У порога настороженно поправил накинутый на плечи дорогой кафтан поверх ночной рубахи. Подошел к Булавину, протянул руку.
— Здоров живешь, Кондратей Офонасьевич!
— Слава богу...— прогудел Булавин.
— Не попомни зла, Кондратей Офонасьевич, ныне река наша в великой нужде пребывает, до раздору ли нам, казакам!
— Оно так, Лукьян... Я письмо получил. Звал почто?
— Ты уж так зараз и спрашиваешь...
— Мне недосуг. Наутрее выезжаю на Бахмут. Чего звал?
Максимов наморщил костлявый лоб, покусал губу. Темной сухой рукой, выпроставшейся из-под кафтана, подвинул к Зернщикову свечу.
— Илья! Принес бы пива, да шшуку вялену, что ли!
Зернщиков помял бороду, понял, что важное слово будет сказано без него, и вышел, оставив дверь приотворенной. Максимов встал и сердито захлопнул дверь.
— Кондратей Офонасьевич! Ежели дам тебе войску полка два, побьешь москалей?
— Побить-то не шутка...
Булавин пока молчал об убийстве Долгорукого.
— И с богом! Вот тебе моя рука! Я с тобой, Кондрат! Ежели мы не пугнем его, не будет нам спасу. А пугнем — скоро улетит. Сейчас осень. На носу сыпуга снежна, до весны им не выйти на нас, а на весну, бог даст, Карла пойдет на Русь, тут уж царю Петру не до нашей реки...— Он прислушался и заговорил тише: — А коли надумают силу послать, я со своим войском не оставлю тебя. Чего смотришь на меня? С седла сорвался?
— Пойдем-ка, Лукьян Васильевич, на волю...— Булавин поднялся с лавки, тяжело направился к двери, разминая еще не отошедшие за дальнюю дорогу ноги.
На базу была кромешная тьма. Ни конюшни, ни тополя — ничего не видно.
— Ох, как звяздо на небе! Ох, звяздо-о-о...— проговорил Максимов беззаботно.
Булавин встретил его грудью в трех шагах от крыльца.
— Внимай, Лукьян Васильевич: попусту кровь христианскую я проливать не стану! — прогудел Максимову снизу в подбородок.
— За волю Тихого Дона — не попусту! Булавин обдумал ответ войскового атамана.
— То дело нелегкое — за волю реки подняться.
— Никто не говорит...
— Ты вспоможенье обещаешь, а почто сам не ведешь войско?
— Сам-то? А коли сам поведу — станет ясно, что весь Дон поднялся. Царь силу велику пошлет. А коли ты пугнешь волка забежного, потрудишь руки чуток — дело миром кончится.
— А если не кончится? Если полки царевы пойдут?
— Тогда я выступлю!
— Клянись!
— Клянусь тебе, Кондрат!
Булавин на миг застыл, будто прислушивался, будто прослушивал последний звук Максимова голоса, потом резко наклонился и выдрал прямо с дерном горсть земли.
— Прикуси земь! — протянул он войсковому атаману пахучую дернину.
Максимов некоторое время, казалось, колебался, приносить ли эту страшную казацкую клятву. Но вот он нащупал руку Булавина и по-лошадиному, прямо с его ладони, откусил кусок земли.
— Поклянись и ты, Кондрат!
— Клянусь!
Булавин прикусил землю.
— Зернщикову не говори покуда,— попросил Максимов, направляясь обратно в придел, и уже на пороге, в открытой двери, громко сказал, увидев хозяина: — А мы до ветру ходили. Ох, звяздо ныне! Ох, звяздо! К холодам, должно.
— Да уж к этому идет, Лукьян Васильевич,— ответил Зернщиков, расставляя по шаткому столу деревянные братины под пиво. У него хватило ума сделать вид, что не заметил хитрости.