Василий Лебедев стр. 79
— Ты хто, шельма? — обратился он к старику.
— Аз есьм Епифаний, брат твой!
— А! Да ты хаживал в запрошлом годе с моей вольницей! Признал меня, Епифаний?
— Признал. Не достойны вы, вольница, веры христовой. Много у вас вина да крови льется.
— Ладно, ладно тебе! Книжку-то носишь под рубахой?
— Яко крест нательный — вечно со мной священна книга. Она мне утеха и необорима защита.
— Необорима защита! Я бы вот тебя проколол пикой сейчас, чем бы твоя книга помогла?
— Ты же не проколол — вот и помогла!
— А давай попробуем! — Рябой поднял пику.
— Упаси тебя бог! Уклонися ото зла и сотвори благо!
Конь Рябого запрядал ушами, кинул мордой от кустов.
Тотчас послышался шорох, потом шаги, закачались ветки. Рябой невольно положил руку на эфес сабли.
— То странники мои,— пояснил Епифаний.
Кусты раздвинулись — и появились двое стариков в поношенной казачьей одежде, оба седые, будто окаченные пивной пеной.
— Вы чего это, деды, по кустам хоронитесь? — спросил Рябой.
— Отошло наше казацко времячко, атаман-молодец,— ответил самый старый из них, согнутый к земле.
— Куда прогон правите?
— В Донской казачий монастырь лег наш прогон, атаман-молодец,— сказал второй и лишь мельком, без интереса, взглянул на Рябого. Он тяжело опустился перед кострищем, стал разгребать золу синими, как глина, жилистыми руками.
— Откуда бредете?
— С низовья,— ответил второй, полыхнув на Рябого шрамом во всю скулу.
— Али вас некому кормить стало в вашем богатом краю?
— Кормят лошадь, покуда она везет,— ответил сгорбленный и тоже присел к костру, вытянув над ним руки. Второй посмотрел слезящимся взглядом на Рябого, задрав голову, дрогнул темным провисом кожи на шее и наставительно сказал:
— Дуван казацкой что здоровье — на весь век не хватит.
— У вас, в понизовье, домовитых казаков что саранчи,— нахмурился Рябой.
— Домовитость не от бога, а от голутвенных рук, атаман-молодец. Как ему, домовитому, без голытьбы? А? — спросил горбатый.
Рябой промолчал.
— Вот то-то! — закончил он победной ноткой в голосе и как бы уж не для Рябого, а сам для себя, продолжал: — Только ныне, слышно, мор пошел на всех домовитых от царевых слуг.
— Что за мор? — спросил Рябой.
— Ныне домовитые сами косить пойдут.
— Это из какой нужды?
— Ныне всех беглых царь на Русь выводит,— сказал второй старик, поддерживая горбатого.
— Брехня это ваша, приморская!
Старик снова поднял голову, натянул ослабевшие жилы на шее.
— Не той мы масти, атаман-молодец. Ащеле мы брешем, то и рыба по земле ходит! Да и не повелось нам брехать, коли идем мы не домонь, а в монастырь.
— Где он, царь, выводит беглых? — приосанился Рябой.
— От Каменской идет московский князь. Всех беглых выводит снизу доверху Дона, а кто в упрямстве костенеет, того до смерти побивают.
— А кто хулит его, князя,— тому губы да языки режет,— сказал горбатый казак.
— Да брехня это! — воскликнул Рябой.
— Не шуми, атаман-молодец,— укоризненно увещевал его горбатый казак,— а коли нам нет веры, то спроси святого старца Епифания.
— Верно, Епифаний, говорят они?
— Истинно рекут тебе братья твои, атаман. Истинно.
— Истинно! — передразнил Рябой.— Чего же ты молчишь тут, анчибел тебя закопыть!
— Се дни пришли, в них же живущие на земле обременены данями многими, и скрылся путь правды...
Рябой не дослушал Епифания. Он развернул кабардинца, огрел его арапником и со свистом полетел к дороге. Мелькали, шаркали по ногам лошади кусты терна, ветер загудел в ушах. Издали он обернулся и увидел, как оба казака поднялись и смотрят из-под ладоней. Их позы напоминали Рябому позы мальчишек, коим еще не велено садиться на лошадь, вот и смотрят они завороженно во след каждому доброму казаку, и горит в их глазах нетерпеливое ожиданье своего казацкого часу... Да, такое напомнили ему позы стариков, но он знал, что в глазах этих старых рубак горит сейчас голая, одна голая тоска по ушедшей силе. Рябой отвернулся и где-то через версту укорил себя, что обидел стариков ни за что.
— Эй! Отворяй!
— Ты хто? — прохрипел спросонья караульный.
— Отворяй, гутарят тебе добром!
— Не шуми! Прибери свои причиндалы да скачи по ветру, не то трухменку вместе с башкой потеряешь!
Рябой позеленел, задохнулся от злости. Его, старого бахмутца, не пускает какой-то приписной, а то и вовсе новопришлый!
— Убью! — гаркнул Рябой.
— Ты мне пошумишь тут, рогач те в хайло!
— Отворяй, свинячье рыло, а не то разнесу ворота!
— Ежели бы я тебе отворил — ты бы у меня отпробовал сабли вдоль хрипа! — хрюкнуло в щели дубовых ворот.
— Ах ты, мериновое нюхало!
— Не шуми, рыгалка вонюча!
— Ах ты, вшивокорм! — сорвался на визг Рябой.— Убью!
Он вырвал из-за пояса длиннущий турецкий пистолет и выстрелил по щели — в то самое место, где, по его расчету, должен был находиться глаз караульщика. За воротами стало тихо.
— Хто там шумит? — послышался другой, знакомый голос.
— Да взгальной какой-то наехал! — отвечал первый караульщик.