Василий Лебедев стр. 69
Лоханка опять заглянул в ендову, допил и закончил:
— Солдаты молодцы: в ту ночь они немцев своих покололи. Полковника Девиня, капитана Меера и бабу его.
— Бабу-то зачем? — спросил Булавин.
— А она надсмешки строила над верой христовой, говорила накануне как раз, что-де скоро и мы в пост станем мясо есть. Хотели государю послать письмо...
— Нету государя! — зыкнул кто-то от огня.
— Как нету? — спросил Голый.
— Нету!
— А, корабельщик! — узнал Голый.— Это ты в Азове вызнал, что ли?
— Государь в Стекольном городе в столб закладен, а в Москве не прямой государь сидит, вот чего, а коль не веришь, поди проверь!
— Неведомо, жив али не жив истинной государь,— авторитетно сказал солдат,— а только царь Иван Алексеевич жив!
— Да он жа помер! — хохотнул корабельщик.
— Ты в своем Азове сидел, ничего не ведаешь, а мне на Волге люди сказывали, а им — праведник Авилка, что-де живет царь Иван в Иерусалиме для того, что бояре воруют. Царь Петр полюбил бояр, а царь Иван чернь полюбил. Тот пришлый человек Авилка все знает, он на Калитве ныне живет, а пришел из Иерусалима и пророчествует, хоть и расколу держится. Авилка сказал в первый азовский поход, что-де не взять царю Азова — и не взял. А во второй Авилка сказал: возьмет царь Петр Азов — и взял!
— Нету царя Петра! — закричал подвыпивший корабельщик.
— Есть царь Петр! — встрял опять солдат.— Кто жа меня под Нарвой палкой бил, ты, что ли?
— Антихрист тебя бил! Царь Петр в столб закладен в свейском городе Стекольне!
— Царя Петра и вовся не было! — крикнул уже напившийся чернявый кашевар.
— Как это не было? — насупился солдат.
— А так! Царица Наталья все девок рожала, а царю Алексею это нелюбо показалось, он и затосковал. А когда царица родила перву девку — тут бояре возьми да и подмени ее на немецкого выкидника! А ты, корабельщик, дурак!
— Ах ты шкварка неумытая! — корабельщик выхватил из костра горящую головню и швырнул в кашевара. Головня грохнулась оземь, осыпая искрами вокруг, отскочила и треснула в лицо смиренного старца, прибившегося к вольнице несколько дней назад.
— Ах ты крыса корабельная! — вскричал солдат.— Ты почто святого старца забижаешь?
— Я — крыса? Ах ты короткополая смардина!
— Я?! — солдат выхватил саблю.
— Забью! — корабельщик выдернул из-под полы пистолет.
— Сто-ой! — Голый упруго вскинулся с попоны, ринулся сзади на корабельщика и выбил у того пистолет.— Убери саблю, а не то... Ну!
Солдат попыхтел, отходя от злости, повернулся и ушел к ручью. Корабельщик потянулся к пистолету, но Голый поднял его, разрядил и только тогда отдал.
— Промежду себя только собаки грызутся! — сказал он и, чтобы не напрасно выходить к костру, дошел до бочонка и еще налил себе. Он вернулся к Булавину, посмотрел на сидевшего рядом Лоханку и вспомнил:
— Ну, и чего дальше у вас, в Астрахани?
— Дак чего? На другой день сыскали мы воеводу. Стрелец Уткин, лихой стрелец, копьем его сколол. И все. Тут мы выбрали умных людей. Стали грамоты слать.
— Читывали,— обронил Булавин.
— О! — обрадовался Лоханка и хлопнул Булавина по широкой спинище, будто у них и сроду не было ссор.— Только ни Дон, ни Терек нам не дали вспоможенья, а ежели дали бы — взяли бы мы Царицын и на Москву бы пошли, вот-те крест! То-то бы лихо погуляли, зипунов бы в боярских сундуках поискали! Эх! Да, может, и не свернется то дело наше: еще тлеет у нас!
Он повалился набок, перекатился с попоны, встал и, качаясь, пошел к бочонку.
— Худо Астрахани,— негромко сказал Булавин.— Им, по слухам, только Красный да Черный Яр вспоможенье дали.
К ним приблизился старец, из-за которого чуть не разгорелась драка. Лицо его было цело, лишь борода подгорела и пестрела рыжиной на белизне седины.
— Вечерял, Епифаний? — спросил Голый.
— Вечерял.
— Тогда покури! — хохотнул от скуки Голый.
— Спаси бог!
— Устрашился сатаны?
— Через тот дым твой душа человечья напрямик во ад опустится!
— Ну!
— Истинно тебе говорю!
— Отчего так?
— А оттого, что табак есть трава с могилы Саломеи!
— Откуда трава? — крикнули от костра. Это снова встрял чернявый кашевар — во все стороны уши!
— С могилы Саломеи! — повысил голос Епифаний.— Той самой, что отрубила голову Иоанну Крестителю!
— Ну и чего? — поддразнил Голый.
— А того, что весь смрад костей ейных та смрадна трава всосала в себя, а вы, пропащее племя, сосете ту траву — чистый грех впитываете!
— А мне с той травы на сердце легше премного! — то ли озоровал, то ли правду говорил чернявый.
Старик не выдержал — встал на колени, затряс в ту сторону бородой:
— И рекут греховные: неправ путь господен, а это их путь неправ! — и в изнеможении опустился на локти с краю попоны.
— Ладно, Епифаний, полежи тут. Книжка-то с собой? — спросил Голый. Он вздохнул, завалился на спину, опершись маковкой в бок Булавину.
— Книжка всегда при мне!
— Почитал бы, коль есть охота.