Василий Лебедев стр. 6
Повалила из кабака казацкая вольница — в шапках, без шапок, в зипунах, в рубахах, голые по пояс и в одних исподних, кого как обобрал царев целовальник, но все при оружии,— и все втиснулись в круг, задышали сивухой. В один миг отогнали малолетних. Порскнули в сторону девки и бабы — нельзя и близко стоять, а то до синяков изобьют за нарушение казацкого закона. Не допустили в круг и тех беглых, что не приняты были еще в казаки. Угомонились, притихли, готовые слушать атамана.
— Атаманы-молодцы! Односумы! Век бы мне с вами вековать и горя не знать, да, видать, на крутой прогон легла судьба паша. Ни Черкасский город, ни Москва не пошли во вспоможенье Бахмуту, дабы отстоять наши копани соляные. Мне ныне полковник Шидловский велику радость учинил: прочтен мне был царев указ, что-де копани ваши соляные отходят тутошним прибыльщикам, изюмского полна людишкам.
— Не отдадим!
— Не бывать тому!
— Тихо, атаманы-молодцы! Вот уж который год возим мы самую белую соль на рынки,— такую соль, что и на царицынском торгу такой соли нет, а отныне нет у нас постоянного достатку. Нет отныне вольного казацкого Бахмута. Нет у вас своего атамана: я отслужил вам...
Булавин положил на землю пасеку, потом повернулся к Цапле, взял у пего бунчук и бросил в огонь.
— Избирайте нового атамана!
Пламя весело охватило вороную чернь конского хвоста, перекинулось на древко и затрещало им. От этого треска первым очнулся Окунь. С соляным колодцем уходила от него надежда купить красивую ясырку.
— Не отдадим! — заорал он, сорвав свою трухменку, и завертел угловатой головой, растущей почти из брюха.
— Погоди орать! — одернул его Ременников, хмурясь все больше и больше, и к атаману: — Скажи, Кондрат, уж не околдовали ли тебя в Изюме? Но питья ли поднесли на порчу?
— Нет, не околдовали, Терентий, хоть от питья я не отказался.
— Тогда отчего ты атаманство оставляешь? Разве мы, круг казацкий, тебя отбрасываем?
— Нет у нас отныне солеварен. Нет и соляного городка Бахмута, потому нет и атаманства моего.
— Как это — нет? Вот он, городок наш. Вот наши курени, а вот и мы, казаки твои! Нам ли от тебя отказываться? Нам ли без бою добро свое отдавать? Оно не грабленое, оно нажитое — редкое богатство у казака, а ты его без слову отдашь прибыльщикам? Давай, атаман, думу думать.
— Я, Терентий, ночи не спал, все думал...
— И чего?
— А то надумал, что нет у нас той силушки, коей можно копани соляные удержать.
— Есть сила! Мы силу эту покажем Шидловскому!
— Быть нашим саблям на их шеях! — поддержал Окунь.
— Атаман! — выступил Беляков.— Кондратей Афонасьевич! Не оставляй нас в этот черный час. Казаки без тебя, что молодые жеребцы без пастуха — того гляди зарвутся и погубят себя. Не божье то дело — оставлять нас. Коли гордыня ломает тебя — оставь гордыню. Ты зри круг себя — все пришли до тебя. А коли утратим мы друг дружку, то останемся в такой сирости, что и куры нас загребут.
— Нет, Терентий. Из-за соли не стану я проливать кровь христианскую. Не резон!
— Истинно глаголет атаман! — заговорил поп Алексей. Он держал саблю перед собой, как большой крест.— Но резон кровь христианскую проливать ныне! Смиренье, дети мои, и благодать снизойдет на вас. Не нами сказано: уклонися ото зла и сотвори благо! И водворися в миру, не вкушая хлеба, рыдая о беззакониях великих народа...
— А вот он, наш закон! — Шкворень с лязгом выхватил саблю. Матово полыхнуло ее кривое татарское жало, смазанное свиным салом.
— Не простим изюмцам позор наш великий! — выкрикнули в задних рядах.
— Успокой, Кондрат, казацкие сердца,— не по-круговому, а дружески попросил Терентий Ременников.
Булавин смял темную лопату бороды о грудь. Задумался.
— Добро, казаки... Дайте мне подумать хоть еще ночь да день. Сдается мне, что смогу я успокоить казацкие сердца.— Он оглядел всех, кого мог увидеть в свете потухающего костра, померцал страшным шрамом на щеке — след сабельного удара.— А сейчас, казаки, домонь идите. Домонь!
Булавин положил атаманскую насеку и пошел к своему куреню.