Василий Лебедев стр. 59
— А это чего? Взял и спроста назвал прозвище: Порожево Брюхо!
— Се небывалых статей плотник! Замест убегшего записан по весне.
— Он тоже беглый? Отец Даниил,— начал Горчаков, не дождавшись ответа,— по вся страницы закон государев рушится: в монастыре обрели пристанище беглые многие люди. Это разоренье казне, о чем надлежит мне, холопу государеву, на Москву донесть недвояко...
Горчаков посмотрел на хмурое лицо архимандрита, на крупный золотой крест, висевший на шее его, и подумал: «Этот нашел в беглых золотую жилу».
Горчаков понимал, что на те десять рублей и на десять четвертей хлеба, отпускаемых по новому уставу на каждого члена монастырской братии без выделения сана,— на эти крохи со стола Монастырского приказа не заживешь так гладко да бражно, золотых крестов тяжелых не наденешь. Видать, немало из доходов монастырских, кои все должны были идти к боярину Мусину-Пушкину в Монастырский, приказ, оставалось сверх нормы в самом монастыре.
— Я должен отписать к Москве...
— Побойся бога! — возвысил голос Даниил, и глаза его блеснули нехорошо, по-разбойному, однако он унял этот нечестивый свет, смиренно заговорил: — Вам ли, овцам, про нас, пастырей своих, разыскивать? Побойся бога!
— Я бога не обидел,— нашел силы и смиренно ответил Горчаков, но злость подымалась в нем и вдруг вылилась неожиданно: — Вы, нынешние монахи, вопреки многославному примеру древних и своему обету, не питаете нищих своим трудом праведным, но сами чужие труды поедаете!
Горчаков встал. В этих последних словах своих он израсходовал всю свою смелость и теперь торопился уйти как можно скорее. Опасался он и проклятий от архимандрита, хотя вместе с этим трусливым чувством жило и другое — то, с которым он пришел сюда перелистывать эти затхлые книги. Отец Даниил будто услышал то тайное тление московской души. Он поднялся с низкого, покрытого ковром стольца, медленно подошел к настенному ларцу-теремку, резаному из рыбьего зуба. Не оборачиваясь, поцарапал его сначала слева, потом сверху, пощелкал где-то под днищем — открывал секретные замки, наконец приоткрыл крышку и задумался.
— Внимай, сын мой, усмирись. Вот те крест святой! — он истово перекрестился.— В нашем монастыре живет малая песчина из Аравийского моря беглых людей. Ты направь стопы своя в иныя монастыри, особливо в те, что казаки заложили. Там беглых — тьмы! Осмотри Троицкий. Дойди до Покровского. Присмотрись к Борщевскому, к Никольскому, и ты узришь, что там денно и нощно спят беглые за мзду невелику и дале бегут на Дикое поле, а многие люди там остаются. Наш монастырь беден есьм, а вон Черниев расширился: на Липовице острог его стоит, да в самом Танбове церковь Знаменья, что в Казачей слободе, да в том же городе два раската, да в Танбове же две башни больших, да торговая баня — все кормят его, Черниев монастырь. А как в женском Покровском — там и вовсе забыт дом пречистой богородицы. Там ежедень монахини со крестьяны блудят, со кузнецы, со хлебопеки, со конюхи, со садовники. Постояльцев ловят, аки сатана души, вопреки указу цареву пускают их на подворье, деньги с них берут монастырские власти, а потом у монахинь находят приворотные письма греховные. Странник намедни говорил мне, что-де монахини через те письма приворотные, окаянные все чисто забыли молитвы господни и в гибельный блуд кинулись. Вот где ад, вот куда надобно око государево и приказное обратить. А наш монастырь,— сказал мягче Даниил,— это святое место. Позабудь, сын мой, про эти книги. Мы перепишем их как надобно, а ты поезжай ныне с богом, и да поможет тебе царица небесная обрести покой душевный, а мы же станем молиться за тебя! На вот, возьми, не побрезгуй святым даром...
Он вынул из ларца шитый серебряной канителью гамапок и решительно подал Горчакову, осенив его все тем же деревянно медлительным движеньем.
Горчаков принял гаманок, ощущая в ладони приятную тяжесть бархатного мешка, прочеркнутого коржавой жесткостью шитья, и поцеловал дающую руку.
На лестнице, еле освещенной узким стрельчатым оконцем, чернели и шушукались монахи. Заслыша шаги сверху, они кинулись вниз и скрылись за дверью. Последним уходил седой сгорбленный монах. Горчаков догнал его. Монах отвернулся в липкий сырой угол и что-то быстро, по-заячьи, дожевывал.
Наскоро собрались, запрягли, простились и выехали в одночасье.
— И чего взгальнулись? И куда погнались? Не дал батюшко Олексей Матвеич и пообмочься после трапезы. Я ведь не млад человек, а дожитой. Чего гнаться-то по свету, коли все равно впереди могила,— скулил подьячий Курочкин.
— На Воронеж надобно!
— Не все ли нам одно — что на Воронеже, что тут, в монастыре? Ни там, ни тут не ждет нас мать родная.
— Сиди без отговору! — с наигранной сердитостью зыкнул на него Горчаков, но глаза горели ярким сухим блеском, как уголья на ветру. С трудом пряча улыбку восторга от великой удачи, он надвигал на лоб красивую соболью шапку, опускал лицо в воротник дорогой просторной шубы, почувствовал, что греет сейчас не она, а бархатный мешок, спрятанный на груди. Горчаков умудрился пересчитать деньги в нужнике — оказалось ровно девяносто рублей.
«Ну уж если в этом монастыре взял столько, в тех, что назвал отец Даниил, я больше возьму. Я им задам жару великого! Сей монастырь — только зачинье, то ли еще будет! Ах, хорошо, что поехал и не расхворался на Москве! А откуп-то дают — не мехом, не рухлядью, а деньгами, гольём!»
Он чувствовал себя сильным, и могущество его казалось ему необоримым, вечным и таким же реальным, как деньги на груди, под исподней рубахой.
Часа через два, поостыв немного головой, Горчаков размышлял все в том же направлении, но спокойней. Теперь, думалось ему, пора начать исполнять государственное дело: поехать на Бахмут и разобраться с пожегным делом. Вторую думку теперь он решал проще: за беглых он станет брать деньги с них самих, или с атаманов, или с тех домовитых казаков, кои держат беглых у себя в услужении.
Кто не заплатит или за кого не заплатят — вышлет на Русь. Рассудив таким образом и присовокупив к этим мыслям еще письмо на имя светлейшего князя Меншикова, в котором Горчаков намеревался подробно описать все виденное им в его землях по реке Битюгу, он спокойно задремал, привалился к спящему подьячему и предался еще более благостным думам.