Василий Лебедев стр. 5
— То Гришка поет! Банников! — засветился Окунь радостью.
— Тихо, огарок! — шикнул Шкворень и поставил колено на спину присевшего Окуня.
Эх, пропьемся мы, мазуры, промотаемся,
Мы во косточки, во карты проиграемся.
На что-то мы, мазурушки, надеемся? Надеемся, мазуры,
На сине море. Ничем нас сине море
Не потешило, Злым песчастьем разудалых
Обнадежило.
Нет, не согласны были казаки у костра. Море, да еще морс Евксипское, куда Дон-река течет, всегда было желанным для казацкого сердца. Сколько хожено по нему предками! Да и они, те, что постарше, пустошили турецкие берега. Ведь не святой дух припер царьградские ворота и городские турецкие весы в Черкасский город, а казаки. А что дувапу было! За семь годов но прожить! А теперь? Теперь закрыл царь море от казаков, боится из-за их пабегов ссориться с Портой. Конечно, Порта — немалая сила, вся Европа дрожит перед турецкими янычарами, никого по боятся, кроме казаков.
...Атаман-от говорит,
Как во трубу трубит.
Есаул-от говорит,
Как в свирель играет:
«Уж и полно нам, ребята,
На море стоять,
Разудалыем молодчикам
Разбой держать...
— От Разина не бывало,— промолвил Ременников.
...Но пора ли нам, ребята,
Возвратиться в Русь,
Возвратиться в Русь
По матушке по Волге вверх?
Окунь сбросил со спины колено Шкворня, но не поднялся с земли и смотрел снизу вверх на Терентия Ременникова. Бывал ли этот казак в морских походах, доходил ли до Турции? Своя собственная жизнь казалась Окуню неинтересном, почти пустой. Он не был даже под Азовом — ростом не вышел.
— Эх! Пропади пропадом! — воскликнул Шкворень.— Пойду в кабак! Пойдем, Вокунь! Денег жалко?
— Нету у меня денег...— потупился Окунь.
Не успел Шкворень отойти и с десяток саженей, как набежало мальчишечье племя.
— Скачут! Скачут! — заорали они на весь майдан.
Они устремились от ворот к костру, размахивая в воздухе деревянными саблями, и те светились почти правдоподобно, когда попадали в полосу света от костра.
Прислушались Казани — скачут!
— Все ли скачут? — отстраняясь ладонью от огня, спросил Ремеиииков, по вопрос запоздал: три всадника осадили лошадей у церковной коновязи.
— Навроде невесел атаман,— сразу определил Беляков.
В костер кинули сушняку. Пламя озарило все вокруг, задрожало на дубах, на церкви. Толпа расступилась, и к самому огню прошли трое: Кондратий Булавин, исполнительный здоровяк есаул Семен Цапля, любимец атамана, а позади них тащился бахмутский поп отец Алексей. Булавин был ниже их ростом, но когда он подошел к костру, спина его заметно затучнела своей плотностью среди других казаков.
— На круг, казаки! — раздался его на редкость низкий голос.
Булавин всегда говорил негромко, а точнее — ненадсадно, но неожиданная для его роста сила голоса заставляла обрывать разговоры. Сейчас на всех повеяло знакомой уверенностью Булавина, деловым упорством, и раз сказал атаман «на круг» — будет круг, хоть и ночь на базу. Казаки смотрели на него, и им казалось, что все было обычно в нем — фигура, голос, толстый короткий нос с широким вырезом ноздрей, но сегодня лицо его — кто был близко, видел — его широкое в черной бороде лицо, пепривычно окаменевшее, неподвижно держало крупную складку в межбровьи.
— Эй! Кто там близко? Вдарь по котлу! — крикнул вернувшийся Шкворень.
Тотчас раздался дребезжащий звон надтреснутого чугунного котла. Под окнами кабака послышались крики:
— Эй! Казаки! На круг! Атаман трухменку гнет!