Василий Лебедев стр. 49
16
Лошадь выбралась на дорогу по жесткой крошке прибрежного плитняка, и не успел Булавин приободрить ее мелкокрученым арапником, как она сама пошла емким наметом. Замелькал по обе стороны бурьян, в пяти саженях заволоченный туманом. Надавила на лицо знакомая гладь встречного ветра.
«Не наткнуться бы на гулящих в этаком тумане...» — мелькнула невольно мысль.
Оглянулся назад — чуть темнело в низине, под берегом, сжатое расстоянием пятно Есауловского городка, а дальше, на той стороне невидимого за туманом Дона, угадывалась бескрайняя, бесплодная и дикая песчано-глинистая степь. Редко кто отваживался один выезжать туда, так же как и в крымскую сторону, но ныне наступили такие времена, что и тут, в Придонье, столько развелось разного люда гулящего, что никаким Христом не отмолишься от них, одна надежда на добрую лошадь да на острую саблю... Булавин тронул ладонью теплую шерсть лошади, прикинул расстояние,— понял: разогрелась в меру, теперь сама ровняет бег, он только изредка, и то для острастки, подымал арапник.
«А надо бы, ой как надо побывать в Астрахани! — размышлял он, вглядываясь вперед.— Верно твердил Игнат: оглядеться надо поначалу... Эх, только бы зиму перезимовать!»
Он вспомнил, что нынче зима будет неласковой, пожалел, что сорвал семью с места, а теперь предстоит жаться в отцовском курене. Теперь только смотри, как бы братова баба не поцапалась с его Анной. Однако он прикинул, сколько соли переправил в прошлые годы и нынче, сколько сделал добра им в делах великих и малых, решил, что если они и поживут зиму вместе — беда невелика. Теперь, когда он в уме примирился с житьем в Трехизбянской, ему еще сильнее захотелось увидеть сына. Микитка, как он называл его, должно быть, нахлобучил на светлую головенку батькину старую трухменку, наточил в кузнице обломок сабли и носится по станице с ребятней. Помнят там Булавиных с той поры, как дед с Волги пришел. Помнят...
Впереди из поредевшего тумана, саженях в тридцати, показался всадник. Булавин прищурился, наклонясь вперед,— еще один. Встречные, должно быть, заметили Булавина. Выровняли лошадей, один выправил по левую сторону дороги, второй — по правую.
«Нехорошо...» — подумал Булавин. Невольно провел пальцем по ременному темляку сабли.
— Э-гей! — окликнул он, но впереди не отозвались.
«Надо бы посторониться...»—подсказывал холодный рассудок, но натура не давала: рука, державшая повод, словно окостенела.
Встречные были уже близко, и хотя трудно было рассмотреть лица, Булавин сразу узнал ногайцев по их посадке: оба сидели, свесясь на правый бок лошади. Теперь раздумывать было бесполезно. Булавин выпрямился и, сидя по привычке правым боком вперед, подстегнул лошадь, но рука тотчас освободилась от арапника и легла на рукоять сабли. Лошадь ринулась между ногайских лошадей, чья-то из них всхрапнула от неожиданности, и Булавин заметил, как резанули по лицу узкие бритвы ногайских глаз.
Через минуту, а может, больше, когда топот копей затих за спиной, Булавин почувствовал, как ныло его тело от непонятной усталости и пот холодной росой осыпал весь лоб и неприятно клеил под мышкой рубаху.
Туман между тем расходился. Справа, заходя за спину, подымалось солнце, обещая бодрый осенний день. Степь постепенно углублялась, обнажая вдали сутулые, поросшие все тем же серым бурьяном бугры. Раза два мелькали в осенней, не успевшей подняться на последних дождях траве, человеческие кости, да над проседью низкорослой полыни стрельнула поперек дороги дрофа, дергая головой.