Василий Лебедев стр. 2
Городок, обнесенный по земляному валу бревенчатым забором, на три сажени подымал стенную площадку-раскат, нависшую козырем заостренных бревен, устремленных в степь на вес четыре стороны. По раскату у самых ворот раза два пробежал кто-то. За степами городка, за подымавшимися над ними, еще не облетевшими кущами дубов все сильней расходился многоголосый гвалт.
«Ладно, не сунулись в пекло! Лучше поутру войду. Один»,— благоразумно решил Антип. С этим он успокоился и благодарно перекрестился на зарю. Он хотел было спуститься вниз, к костру, как вдруг заметил верхового, выехавшего из ворот городка. Лошадь шла неровно, какими-то толчками, забочениваясь влево, и Антип не сразу заметил, что к седлу за обе руки была привязана женщина на длинном поводе. Сначала он увидел под брюхом лошади лишь ноги, путавшиеся в длинном подоле, потом, когда лошадь дернулась вправо, открылась вся фигура с молитвенно вытянутыми вперед руками. Всадник орал не то на нее, не то на лошадь и держал направление на кладбище. В воротах появилась толпа бахмутцев, но никто не пошел за всадником дальше моста через ров.
«Дивья!»,— подумал Антип.
Он испугался, что его заметят в эту неподходящую минуту.
Казак приближался на своей горячей вороной лошади. Уже можно было увидеть шитое красным седло, матово поблескивавший эфес тяжелой сабли, должно быть серебряный, длинный пистолет за поясом, и хотя кафтан всадника был заношенный, Антипу стало ясно, что голытьба в этом городишке прижилась не худо. Он тотчас прикинул, что на первый случай тут можно наняться в работные люди и перебиться до весны. Между тем казак остановился на дороге. Левой рукой он подтягивал упиравшуюся женщину поближе к седлу, с силой наматывая повод на кисть, неторопливо и страшно. Антип глядел на ее черноволосую красивую голову, на ее нерусский наряд. Ждал. Но вот ноги ее подкосились и она повисла на поводе, вытянув к седлу связанные руки. Казак сдернул шапку за красную кисть, броско перекрестился, а в следующий миг уже засвистел в воздухе арапник. До Антипа долетал крик женщины — непритворный, утробный, вырывавшийся с каждым новым ударом плетеного арапника. Кряжистое, но все же гибкое тело казака низко пыряло с седла вслед за плетью. «Не для показу сечет — для дола»,— решил Антип.
Раздался пронзительный степной свист, за ним — топот, и вот уже летел с правой стороны степи, из-за поворота городского вала, какой-то казак. В одну минуту он был уже у кладбища, а в следующую выхватил саблю и ловко срубил арапник в поднятой руке первого казака. Тот озверел. Выхватил саблю, но подскакавший бросил свою в ножны и не отступил, а правил танцующую лошадь на вооруженного. Они что-то кричали друг другу — коротко, отрывисто. Вдруг подскакавший хлестко двинул первого ладонью по лицу, не убоявшись обнаженной сабли. Все стихло. Миротворец развернул лошадь и, не взглянув на избитую женщину, рысью направился в Бахмут. Первый оставался какое-то время в растерянности, глядел на сухопарую фигуру обидчика и наконец крикнул:
— Смотри, Голый, не возносись, войсковому подобно!
Отъехавший не оглянулся. Тогда первый остервенело крутнул над головой саблей — так, что у Антипа захолонуло в брюхе — мазнул острым жалом по поводу, на котором висела привязанная женщина, отсек ее, полуживую от страха, и с диким свистом ускакал в степь. Шапка его прокачалась в стороне от городка и скрылась за бурой хребтиной бугра.
— Дивья! — проговорил Антип.— Бабы! Гляньте-ко: греха-то привалило!
Женщины выкарабкались наверх и, щурясь по-звериному из бурьяна, смотрели на белое увалистое пятно в кроваво намокших настегах.
— Царица небесная! Да как же тут жить-то? Царица небе...
— Цыц! — одернул Антип племянницу.— Не лей слез наперед. Люди живут, и мы выживем. Вон идут сюда. Катитесь вниз!
От ворот Бахмута отъехала телега. Лошадью правил старик, издали белея сединой длинной бороды. Он подъехал, помог подняться избитой, посадил се в телегу и увез куда-то в степь, подальше от гудящего как улей Бахмута.
— Затопчите огонь! — крикнул сверху Антип.
Дотемна не выходили из балки, но и потом, проверив лошадь, Антип долго лежал на рогоже, глядя в крупно-звездное небо, в его непривычно черную, южную глубину.
— Эх, землицы бы порожней, да воли — вот и жизнь! — вздохнул Антип мечтательно.
— Дядька Антип! А кашу варить? — напомнила племянница.
— Небось не сдохнем до утрея!