Василий Лебедев стр. 19
8
На майдане сутолока, хуже утренней: выкрики, свисты, конский храп, лязг сабель, клацанье копейных наконечников, блеск панцирей, ругань и снова свисты.
— Пушкари, к воротам! — крикнул Булавин, волчком закрутив коня и тем самым давая понять, что никаких разговоров тут быть не должно. Он знал силу своего голоса и никогда не серчал на крикунов, потому что легко перекрывал любой гам.
— Все еще у кладбища стоят! — доложил Окунь.
— Пушкари! Заряжай! — командовал Булавин.— Безлошадные, по стенам! Проворней! Анчуткип ррог! Каза-ки-и-и! Ждать моего слова! Мы им покажем Бахмут! Мы их выкрошим!
По мере того как кричал атаман, успокаивались казаки. Некоторые прятали улыбки радости, что атаман снова с ними, снова слышат его «анчуткин рог», его могучий, не по росту отпущенный ему голос.
Булавин кричал сегодня больше обычного. Он помнил, в каком настроении оставил казаков на майдане. Опытным глазом бывшего походного атамана, когда он водил не только своих, но и незнакомых казаков на Крым и на Азов, он отметил и расторопность, и решительное спокойствие людей, а главное, то неуловимое и ценное в казацкой вольнице, что он подмечал и ценил и что называл укрощенным разгулом воинской страсти, который в минуты смертельной схватки не выплескивается припадком одной атаки, а разворачивается неторопливо, тугим клубком отчаянной храбрости.
Он подскакал к воротам и увидел, как в один миг пушкарь Дыба, беглый солдат, навел уже заряженную пушку, как безлошадные приникли к ружьям, как нетерпеливо переглядывались верховые — его главная опора. Окинув все это точным глазом бывалого казака, он сжал зубы, поняв, какую ошибку мог совершить, уехав из Бахмута вчера.
— Атаман, едут! — крикнул со стены Дыба. Голос его был не испуганный и не дурашливый, а какой-то недоуменный. Булавин даже не понял, что означает этот крик. Подыматься на стену уже было некогда. «Непутевый...» — между прочим подумал он о пушкаре.
— Воррота!
Булавин выхватил саблю, тотчас опустив ее по привычке вдоль правого бока лошади, как бы коварно пряча ее от врага. В последний раз оглянулся на казаков и увидел за собой взволнованные, сосредоточенные, кое у кого растерянные лица. Кто-то слишком торопливо выхватывал саблю, кто-то вертелся, притираясь в седле, кто-то поругивал лошадь...
— Атаманы молодцы! Братья казаки! За обиду нашу от бояр да прибыльщиков сокрушим безбородую немецкую нечисть! Ворота шире!
Он дернул поводья, коротко и сильно двинул каблуками в бока лошади и уже в скачке, пригнувшись в седле, увидел перед собой распахнутые, будто в иной мир, ворота. По обе стороны от их страшного квадрата бурели выжженной за лето травой края земляного вала, а прямо на дороге, за мостом, он увидел троих всадников в суконных треуголках царева полка. Только троих. Больше никого не было близко, лишь у самого кладбища темнел косяк всадников — плотный, густой в своей однотонности — и ходили пешие.
— Сто-о-й! — Булавин поднял руку вверх и осадил лошадь.
Сзади напирали, выталкивали за мост. Кругом задышали казаки, тяжело, отрывисто.
— Какого им лешья? Изрубить и солью пересыпать! — рявкнул остервенело Шкворень.
— Давай, атаман!
— Стоять! Цапля!
— Вот я!
— Со мной!
Булавин двинулся было навстречу всадникам, но вдруг остановился и крикнул, чуть поведя лишь ухом назад:
— Ременников!
И подождал, зная, что старый казак не привык отзываться сразу. Ременников не спеша выправил свою лошадь из сбившейся копной лавины, подъехал.
— Забочйсь справа, Терентий. Едем! А вы, ежели те повалят от кладбища, стремя к стремю ко мне!
Сразу за мостом три вражьих всадника остановились и ждали, когда навстречу, в том же параде, подъедет атаман Бахмута.
— Шидловский! — пробубнил Цапля слева.
— Вижу, не слепой!