Василий Лебедев стр. 12
5
По знакомой дороге пустили коней рысью. Спустились в лощину. Повеяло сыростью, холодом скатившегося в низину тумана.
— Осень...— вздохнул Булавин.
Он произнес это негромко, слегка повернувшись к Рябому, приотставшему на полкрупа лошади, да и сказано это было не от охоты говорить, но по привычке атаманской, дабы отвлечь казака от тяжелых, а может, и безумных мыслей.
Рябой не ответил. Не такое у него было настроенье, чтобы замечать, что делается в природе. Нынче ему было все равно.
Лошадей привязали в низине, затем ощупью поднялись по склону и сразу, еще по отсветам на земле, заметили костер. Огонь, казалось, был очень далеко, будто на краю земли, но это первое впечатление от небольшого огня в ночной степи было обманчивым, поэтому опыт старых степных жителей тотчас подсказал им, что стража близко.
— Это где же? У какой сковороды? — спросил Булавин шепотом, но шепот его был так басист, что даже Рябой осадил его:
— Ты потише! У окуневской сковороды пристроились, антихристы!
Близ костра не было видно никого. Судя по дотлевавшим угольям, стража там приморилась и дремала.
— Сколько их? — спросил Рябой как бы сам себя, по ему ответил Булавин:
— Сколько бы там ни было, а трогать не станем.
— Мне их достать вот как охота! — не унимался Рябой.
— Тихо! — повелительно буркнул Булавин.
Они обошли костер стороной. Миновали свои бывшие солеварни и очутились перед бревенчатым забором, закрывавшим солеварни Изюмского полка. Половина этих солеварен была присвоена Шидловским в пользу казны еще в прошлые годы, а половину, если не больше, изюмцы настроили вновь — нарыли колодцев и вываривали соль для себя.
— Никого тут нет,— заметил Булавин.
— Кому тут быть!
Прошли вдоль бревенчатых надолбов, пробуя бревна, но забор-остен был врыт надежно. Нашли лишь одно слабое бревно, но и то пришлось раскачивать. Рябой вынул саблю, отрыл из-под бревна землю. Бревно наклонили наружу, и Рябой первым пролез в узкую дыру. Булавииу это не удалось.
— Уж велми толст ты, Кондрат! — хмыкнул Рябой.
Он подрыл еще одно бревно, но вытаскивать не стали, лишь отвели в сторону, наклонили. Когда оба были на солеварнях, Рябой, к которому в минуту опасности вернулось самообладание, сам предостерег атамана:
— Не потерять бы выход, а не то забегаем ровно зайцы по степи.
Рябой все еще не догадывался, зачем они пришли на солеварни изюмцев, и только после того, как Булавин начал дергать с крыш навесов сухой бурьян, все ему стало понятно.
— Чую, дегтем пахнет! — радостно потянул он носом.
С охапкой сушняка оп ушел в темноту и не ошибся: по запаху нашел бочку с дегтем. Теперь они весь сушняк обмакивали в деготь и разбрасывали вдоль построек, под самые стены. Подлили дегтю под навесами, под поленницами дров, штабелями уложенными вокруг. Не забыли и кладовые для соли — плотные, добротно сделанные помещения.
— Посветлело,— прошептал Рябой.
— Ночь еще, а посветлело.
Край неба, но не в той стороне, где обычно ожидался рассвет, а много правее — над тем лесом, где остался булавинский покос — палился непонятно откуда взявшейся робкой белизной. Они смотрели туда и не сразу поняли, что это подымался месяц.
— Не вовремя выходит,— фыркнул Рябой.
— Теперь уж чего ахать! Теперь наш свет на полстепи засветит.
С этими словами Булавин вылил остатки дегтя на настил, под дверь кладовой.
В ту ночь охрана, выставленная полковником Шидловским, стояла только на бахмутских солеварнях. Это было сделано с тем умыслом, что если нападут бахмутские казаки, то можно будет раньше предупредить остальных людей, которые смогут подоспеть уж если не к бахмутским, то, во всяком случае, к своим солеварням. Допоздна не ложилась охрана спать. Это их костры видели из степи Булавин и Рябой. Но теперь, под конец тревожной ночи, все улеглись. Спала даже охрана самой ближней к Бахмуту окуневской сковороды. Булавин подумал: стоило только пустить Рябого на спящих или не встреть он его в степи — быть всем сегодня изюмцам-охранникам порубленными. Рябой тоже это понимал и, наверстывая упущенное, страстно готовил поджог.
На остальных солеварнях они работали немногим больше часу. Там тоже все было обложено сеном, сухим бурьяном, облито дегтем, приготовленным для смазки колес перед отвозом соли в Азов и Москву.
— Только бы до наших солеварен не достало, а то как пойдет по сухой траве...— вслух подумал Рябой, удивляя Булавина заботой о Бахмуте, где у него ничего не осталось, кроме старого куреня, и все же он остановил:
— Уж не кликотной ли болезнью ты заболел, Ивашка? Не дело, ежели и наши солеварни в сем пожогном деле сгинут, не то что город.