Василий Лебедев стр. 119
18
Впервые в жизни Окунь рыл окоп. Заставили. «Солдатские выдумки»,— шипел Окунь, но напрасно жаловался: по его росту хватило ямки в полчеренка лопаты. Радости все равно не было: под Тором он гарцевал в сотне атаманского сына Ивана, и со стен городка подбили его лошадь ружейным боем, а кто тебе отдаст свою, да еще перед столь страшным сраженьем? Никто.
Рядом с Окунем прикапывали пушку, большую, тяжелую, темневшую опаленным жерлом. Пушкарь Дыба отнял окоп Окуня под заряды, и казак пошел выбирать новое место, подальше от пушки. В низинах уже заводились сумерки, но на вершине бугра, где укреплялось войско Драного, было еще светло. Всюду копошились казаки, недовольные кротовой работой. Окунь вышел на самый гребень бугра и огляделся. Слева и справа, обогнув бугор, протекал далеко за спиной Северный Донец, там, у самого берега, а также справа и слева, под лесом, стояли табуны и расположился обоз. Здесь, на узком пространстве — в полтораста саженей,— занятом развалистым бугром, надо было держать оборону. Место было удобное: перед бугром — глубокая балка, и штурмующим придется лезть через нее или продираться на флангах через лес. Позиция была много лучше той, что случилась на Айдаре, когда булавинцы отсиживались в шанцах. У реки уже зажигали костры. Несколько десятков дозорных пластунов осыпалось в балку и ушло в сторону Тора. Поставили караульных на той стороне балки. Наступили сумерки, и пока Окунь выкапывал себе новый окоп, стало совсем темно. Всюду разложили костры и теснились вокруг огня. Окунь вырыл окоп на самом краю откоса и пошел искать знакомых. Ненужная сабля била ему по пяткам, ружье было, как посох, в правой руке и торчало выше головы. У каждого костра — обрывки разговоров.
— Адам — прежний человек, свету начальник. С его все пошло...
— ...величеством та птица невелика — с русскую галку, а хвост — палкой. Как налетит та птица...
— Аще ли ту полынну воду смешать по шести золотников с питьем винным, некрепким — велеречив будет человек, у кого язычие отупеет,— послышался знакомый голос Ременникова. На днях он приехал из Бахмута, но вояка из него пока был никудышный, видать, бок еще болел. Рядом с ним страшно темнел провалами ноздрей на месте срезанного носа Антип Русинов. Окунь мысленно ставил его рядом с племянницей, и от этого Алена представлялась ему еще красивей...
— Морей на свете много! — громко кричал у соседнего костра сухопарый казак в дорогом, как у Рябого, кафтане. Красный шлык то и дело дергался на трухменке, когда казак рассказывал о дальных странах, где он побывал, уходя из турецкого плена.— Есть море Тихо, море Хвалынское, море Понтийское, море Червинное, море Черемное, море Ладожское, море Студеное, а есть Аравийское море, то зовется Печаное. А есть еще Окиян-море — морям мать.
— А ты зрел на то море? — спросил поп Алексей, не отрываясь от сабли, которую он точил куском камня.
— Как не зрел! Есть у того моря церковь святого Климонтия, папы, стало быть, римского. Празднуют ему Филиппов пост. В тот день море расступится — храм откроется, люди молиться идут. И вечернюю слушают, и заутреню поют, а как отпоют, и тот храм внове вода поищет и грешника с собой захватит. Потому то море — морям мать...
У большого костра не унывал сам Семен Драный.
— ...тут возьми и поспорь христианский князь с эллинским: чья-де вера крепче. Эллинец позвал фплософа, а наш позвал скомороха. Первый спрашивает эллинец: «Чего-де мниши: кура перва аль яйцо?» Скоморох плюнул тому на лысину, да как хлопнет по ней: «Чего мниши: от плеши щелк аль от длани?»
Тут же сидел, сгорбившись, старый Лоскут. После стрельбы по иконе Окунь постоянно искал этой встречи, веря, что скоро откроется ему атаманский клад. Окунь присел рядом и, улучив момент, тихонько спросил:
— А где Гришка Банников?
— На Волгу ушел, к Павлову-атаману, Царицын, слышно, брал. А чего тебе в нем? Поди, иное спросить желаешь? А? Знаю...— Лоскут промолчал, оглаживая серебряный эфес ладопыо.— Ищи, казуня, тот клад там, где на острову растут три вербы али торчат три пня по семи аршин друг от друга...
— Атаман, факельщики! — крикнул кто-то с той стороны балки.
Все вскочили и увидели вдали, как двигались в темноте вереницы факелов со стороны Боровского к Тору. К Шидловскому пришел на помощь отряд Ушакова.
На рассвете Семен Драный сбил карты Шидловскому. Тысячи две всадников неожиданно вырвались из тумана и проскакали перед опешившими полками царева бригадира. Направлеиье скачки шло от одной седловины изгиба Донца до другой. Всадники получили вслед около сотни беспорядочных выстрелов и скрылись в лесу, на левом краю своей обороны. Эта непонятная вылазка озадачила царевых военачальников. Они готовились идти в наступленье, но после этой бешеной скачки булавинцев раздумывали об обороне. Шидловский ждал часа два, но булавинцы сидели без движенья. Он послал конную разведку, и пока та разбиралась в порядках обороны Драного, солнце не только поднялось над лесом, где у самой реки стоял обоз Драного, но и начинало припекать полки Шидловского, стоявшие на открытой местности. С вершины бугра было видно, как сам Шидловский мелькает в своей треуголке на белой лошади. От Тора шестерки лошадей тянули что-то.
— Пушки! — послышался голос Шкворня.
— Вестимо! — отозвался солдат из отряда Голого.— Пушки да инфантерия вдарят. Конные тут не пойдут на балку. Инфантерия — та пойдет...
Казаки с уваженьем слушали солдата — знает толк.
Между тем пушки были поставлены вблизи бугра, но полки все не шли на приступ. Шидловский никак не мог прийти к единому решенью с Кропотовым. В поле вспыхнул белый шатер — то царевы начальники скрылись от солнца, советуясь о деле. Но вот на противоположной стороне балки появились крикуны и стали предлагать булавинцам сдаться без кровопролития. Вышел на край балки Семен Драный, прислонился спиной к жерлу заряженной пушки и закричал в ответ:
— Крови жалкуете? Тогда выдайте нам собаку Шидловского и казну войсковую — отпустим вас с миром!
Это нахальство заставило подойти к краю Кропотова.
— Сдавайся, рванина! Нас много!
— Всем места в балке хватит! Всех вас положим тут!
— Поплачешь, воровское рыло! — стал грозить Кропотов.
— Найдут наши сабли ваши скобленые хари!
Тут выкарабкался из своей рытвины поп Алексей.
— Эй! Полковник! От сего дни твоя Марфа станет подолом слезы носить прям из окошка в Оку!
Кропотов остолбенел. Схватил подзорную трубу с пояса, глянул в нее.
— Еремка?! Прохвост! Ах ты страдник поганый! Вот ты куда сбежал от меня! Повешу! — взбеленился Кропотов.— Крест на воровское пузо нацепил! Повешу!