Василий Лебедев стр. 10
Он огляделся, обвыкаясь. Заметил, что поляна была та же самая. Место стога было то же, близ молодого дуба, еще в сенокос они с Анной отдыхали в его тени, и то же шуршали кусты боярышника под его рукой, но стога не было: на земле лежали лишь жалкие остатки увезенного — это теперь было ясно — кем-то сена. Разволновавшись, он торопливо вошел в темноту, на память зная, где стоят другие стога, но и там он нашел лишь клочья оброненного сена, да на сучьях граба, подложенных под стог, оставалось немного — то, что зацепилось. Вся поляна пахла сеном, пахла сильней, чем сметанные и уже обветренные стога. Так сильно и вкусно пахнут только разворошенные. Булавин вытащил из кармана кресало, высек искру, раздул фитиль и поджег остатки сена. Пламя потеплилось слегка, потом весело побежало по разбросанным клочьям сена, по усохшим сучьям граба, затрещало, фукнуло белесым дымом. Поляна вмиг осветилась, стала видна се обширная пустота, насмешливо, как показалось ему, расступившаяся до самого леса. Он отрешенно подкидывал сено в огонь, подгребая зеленые клочья сапогами, и все смотрел на пятна увезенных стогов, еще не понимая, что же произошло тут. Постепенно он начал предполагать, круг его догадок сузился, и вот уже остался один-единственный ответ: изюмцы! Да, теперь он знал, что это люди полковника Шидловского. По слухам, к Шидловскому в полк прибыли недавно еще несколько десятков доброхотов. Учинилось от них по всей округе беспокойство. Приехали они верхами, остаются на зиму, а сена лошадям не запасли. Купить — денег жалко, вот и промышляют.
— Анчуткины дети! — крикнул Булавин в исступлении.
Он кинулся к лошади — та шарахнулась в сторону, по, почуяв хозяина, его твердую руку, его запах, присмирела, кося туда глазом, где досвечивал догоравший костер, а через мгновенье дрогнула крупом, присела под тяжестью седока и пошла, обожженная арапником, прямо на опушковые заросли терна.
— Нехристи! Окаянством своим не потешитесь! Дайте сроку, подымется батюшко-Дон — всех перерубим! Всех начальных людей, всех изменников! И боярам служить не станем, и царством им не владеть! Вот как пойдем всею рекою да с новым Разиным!..
Этими хриплыми выкриками он облегчал душу, зная, что его никто не слышит в ночи, кроме лошади да притаившегося зверья. Вспомнив про лошадь, он подумал, что обобьет она бабки о частопенье, посечет их о сухой бурьян, и придержал неровный, опасный бег впотьмах. Вскоре пахнуло сыростью, и вот уже снова заплескалась вода Большого ручья, проплыл справа старый граб, как сумрачная гора, а дальше опять распахнулся звездный простор над невидимой громадой степи. Лошадь еще проскакала немного, но, почувствовав слабину в поводьях, пошла шагом, все тише и тише, как бы прислушиваясь к настроению хозяина и желая и не решаясь остановиться совсем.
Было уже за полночь, когда Булавин выехал на изюмскую дорогу. Впереди замерцали огни. «Чьи же это?» — подумалось ему. Натянул поводья. Остановился. «А огни-то дрожат — похолодает...» — снова пришла в голову мирная мысль, вселяя в душу привычную заботу о приближающейся зиме. Это немного остудило его гнев на изюмцев. Он смотрел на огни неотрывно, невольно подчиняясь тому необъяснимому и древнему чувству загадочного очарованья, какое неизменно охватывает человека в ночи при виде отдаленного костра. Но там сейчас было много огней. «Ага! Гуляют на радостях, что солеварни к ним отходят!» — накатила на него ненавистная мысль. Глаза заволокло пеленой, чернее ночи. А между тем невдалеке, то заслоняя, то вновь открывая отдаленные огни, маячила чья-то тень. Булавин напряг зренье и с трудом, но все же различил, а точнее, угадал едущего рысцой всадника.
«Изюмец! Изрублю!» — скрипнул зубами и хлестнул лошадь.
Теперь он ясно видел цель и понимал смысл своего выезда в степь: то была не злоба на жену, не отчаянье от потери атаманства, не месть за увезенное сено — то было все вместе, и еще все те обиды, что накопились за последние годы от бесцеремонных царевых людей, обиды, заставлявшие казаков хвататься за сабли, бросать свои курени и опасаться за самое ценное, чем дорожил человек Дикого поля,— за свою жизнь, за волю.
Гарцевавший впереди приостановился, заметив, должно быть, скачущего на него, потом вдруг дико взвизгнул и рванулся павстречу во весь опор. Булавин услышал лязг стали и с расчетливой неторопливостью вынул свою саблю, пригибаясь к гриве лошади и напрягая зренье. Примеряться и раздумывать было некогда. Встречный летел с таким нахрапом, что нельзя было медлить ни секунды. Вот уже пахнуло потом чужой лошади, послышался утробный выкрик врага, совсем рядом выросла поднявшаяся в стременах фигура с откинутой назад рукой, изготовлен мои для страшного удара. Булавин вмиг оцепил свое положенье: он уже не успевал, не имел времени для замаха, поскольку его сабля была коварной хитростью опущена вдоль бока лошади, с тем чтобы нанести удар незаметно, сбоку, но хитрость эта запоздала. Налетевший на него всадник уже выхаркнул воздух, вкладывая всю силу в удар, и этот удар Булавин тотчас ощутил. Он подставил лезвие своей сабли, инстинктивно откинулся немного влево, но в ту же секунду понял, что запоздал с ответным ударом: лошадь пронесла его мимо цели.