Симонетта Перкинс. Раздел 9.
Чиновник этот, малоприятная смесь наглости и раболепия, стал еще угодливее и еще противнее.
Нет, нанять его нельзя, он уже занят: дама и господин, с которыми он ездил вчера вечером, заплатили за него вперед.
– Ах так, – сказала Лавиния, и все ее рвение как рукой сняло. Вот что значит его изысканный туалет, гондола с позолотой и свисающей бахромой! Ее опередили. Она окинула взглядом шикарную ладью Эмилио и чуть махнула ему – знак внимания со стороны прежнего нанимателя и не более того. Но оставаться здесь ей было неприятно. Подавленная, она отошла к своему креслу. Терраса превратилась в клетку, а день оставался ярким, но уже сам по себе, без нее.
– Лавиния!
– Да, мама.
– У тебя вид, словно ты не выспалась. Так и есть? – В вопросе не было ни нежности, ни заинтересованности, разве что безапелляционное неодобрение. Собственно, ответа миссис Джонстон и не ждала. Она продолжала: – Но у меня для тебя есть хорошая новость, думаю, что хорошая. Попробуй угадать с трех попыток.
Что ж, Лавиния, придется подыграть маме.
– Из Рима приезжает болтушка Элизабет Темплмен?
– Промах. Она еще лежит с простудой, которую подхватила по собственной глупости – бродила по Колизею холодными вечерами.
– Что-нибудь случилось на бирже?
– Биржа – еще холоднее. До чего ты недогадливая, Лавиния.
С миссис Джонстон было опасно играть даже в безобидное отгадывание.
– Тогда, наверное, не приезжает Стивен...
– Не приезжает! Приезжает, и в понедельник. С Эвансами. Имей в виду, что Амелия Филдер Эванс...
– Моя конкурентка?
– Амелия Филдер Эванс, – в голосе миссис Джонстон зазвучали предостерегающие нотки, – очень решительная женщина.
– Да, – вздохнула Лавиния, – его надо обязательно от нее спасти.
– Вот и спаси, – заметила миссис Джонстон, – к примеру, на ужине, во вторник вечером. Амелия устанет с дороги. Ну, чем займемся?
– Может, искупаемся? – предложила Лавиния.
– Господи! Я думала, ты хочешь поехать куда-нибудь в гондоле. У тебя семь пятниц на неделе.
– Но ты очень хотела посмотреть Лидо, мама.
– Хотела.
– Прогуляемся до vaporetto. Это недалеко.
И они пошли.
«Как недолговечно человеческое счастье, – записала в тот вечер Лавиния в дневнике. – Вчерашний подъем почти улетучился. Лидо вызвал у меня чувство отвращения: ото всех этих тел цвета хаки, наполовину зарытых в песок или изогнувшихся над столиками для бриджа, меня едва не затошнило. Дала о себе знать пуританская кровь, что течет в моих жилах. Как можно выставлять себя в таком вульгарном свете? После обеда появились и те, кто нанял нашего гондольера, они выделялись в худшую сторону даже в этой толпе, вели себя на диво нескромно. Мама удивилась, когда я подошла к ним переброситься фразой-другой, но коли живешь в одной гостинице, надо соблюдать приличия. Мало ли что тебе может от них понадобиться, как сказала бы Элизабет Темплмен. Когда они узнали, кто мы, у них от изумления раскрылись рты; сами они из Питсбурга, я это сразу поняла по выговору. Они предложили нам покататься в их гондоле, куда-то нас отвезти. Мама хотела отказаться и потом корила меня за то, что я согласилась. Но разве не все мы дети Господни? Мы живем слишком замкнуто, а новых людей познавать куда интереснее, чем новые места, я уж сколько раз это доказывала в моих записках. И все же сама удивилась, когда с моих губ слетели слова любезного согласия. Обычно я сторонюсь незнакомцев и поначалу настроилась против этих людей, тем более с такой фамилией, как Колинопуло, – прямо греческая зубная паста. Америка – страна полукровок и помесей.
Как мерзко все это звучит! Надо начисто отказаться от мысли о своей исключительности, ибо грех этот – какая-то напасть. Я давно хочу навещать бедняков, но едва ли стоит начинать с Венеции... Вот бы подивился Эмилио, приди я к нему в дом с памфлетом о вреде богохульства! Стены церквей так и пестрят объявлениями: люди, умоляем вас, не позорьте величайший язык Данте, Альфьери, Петрарки и так далее. Могу представить, как выглядит его дом; интересно было бы посмотреть, насколько мое представление далеко от истины».