Клуб хороших дачных вестей

9

Суматошное утро не сбило планов Булавина: он отправил-таки Анну и сына в Трехизбянскую. Сам не поехал, объявив всем, что отправляется к Черкасскому городу поговорить о судьбе Бахмута с атаманом всего войска Донского — с Максимовым. Но если своих он отправил поздновато — солнце подымалось над стенами,— то сам, опасаясь приметы, решил не нарушать старинного правила и собирался выехать на другой день до восхода.

«Ну, слава богу, отправил...» — вздохнул он, когда телега скрылась за бугром. он вернулся в опустевший курень и почувствовал, как отрадна свобода. Это к ней, к воле, стремилось в последние месяцы все его казацкое нутро, и хотя сердце просило другой воли,— настоящей, древней, без бояр, без немцев, без прибыльщиков, без царевых указов,— сейчас была приятна и эта небольшая свобода.

Он вышел на баз, осмотрел его пустую утробу, еще хранившую тепло и запах скота, и почему-то не пожалел, что продал все животы Ременникову и Абакумову. Хорошо,....

6

Кража сена окончательно убедила Булавина в том, что надо отправить семью в Трехизбянскую, в старый отцовский курень, где ныне жил брат Иван. Для переезда хватит двух-трех подвод. Скотину стоит порешить, кроме лошади и телки, поскольку у Ивана водилось хозяйство. «Проживут пока без меня»,— окончательно решил Булавин, нахлестывая лошадь.

Рябой с ним не поехал в Бахмут. Не поехал он, конечно, и в Изюм — в пасть к Шидловскому, он погнал куда-нибудь в степь, в один из верховых городков, выстроенных беглыми, там не раз отводил он душу. Хорошо бы махнуть вслед за ним, но какая-то непривычно трезвая мысль вот уже несколько дней не давала Булавину покоя. «Старость, что ли?» — порой спрашивал он себя.

Голодная, простоявшая всю ночь на короткой привязи лошадь, целый день пробегавшая накануне, перешла сначала с галопа на рысь, а потом и вовсе пошла шагом. Булавин подгонял ее. Он неожиданно для себя вместо того, чтобы обдумать отъезд семьи получше, углубился....

—    Такой уж уродилась: муж в дверь, а она — в Тверь!

—    Не греши, Панька,— одернул Ременников.— Ивашкину бабу изюмские казаки поймали на покосах. Чего уж тут... А жалко: какую бабу из Бахмута отпустили! — покачал седой головой.

—    А чего жалеть такую! — осклабился Окунь.

—    А ты стой да помалкивай! «Такую»! Отпустить такую бабу — все одно что бочку меду в траву вылить! — осерчал Шкворень.— Дурак Рябой. Лучше бы мне эту бабу отдал.

—    Ишь, он губы-то размаслил! — ворохнулась толпа.— Этак все бы...

—    Ты, Шкворень, молодой казак, тебе баба нужна,— рассудил Ременников, а Панька тут же добавил:

—    Вестимо, нужна! А где ее взять на Диком поле? Из репки не вырежешь девки, коль на девок урожаю нет! А Рябой, дурак, чуть такую бабу не забил, ладно, наскочил на него казак — унял.

—    Какой такой казак? Наш? — спросил Шкворень.

—  ....

—    Анчуткип рррог! — прорычал Булавин, разворачивая лошадь, до боли в шее повертывая голову назад, чтобы не упустить своего вражину из виду.

—    Атаман! — вдруг услышал он знакомый голос.

—    Я те, анчуткин...

—    Кондратий Афонасьич! — снова тот же голос, не то с обидой, не то с налетом злобы.

Всадник тоже развернулся и ждал саженях в шести.

—    Это я, Рябой!

—    Ивашка? — с недоверием переспросил Булавин и, не опуская сабли в ножны, подъехал вплотную.

Ивашка Рябой сидел в седле поникший, сгорбившийся. Видимо, он только что вложил все свои физические и душевные силы в эту ночную встречу, и ошибка, случившаяся так некстати, совершенно надломила его.

—    Как узнал? — спросил Булавин.

—    Как узнал тебя? По ругани: «анчуткин рог» — кричишь. Как тут не узнать!

—    Почто бабу извел? — спросил....

Он огляделся, обвыкаясь. Заметил, что поляна была та же самая. Место стога было то же, близ молодого дуба, еще в сенокос они с Анной отдыхали в его тени, и то же шуршали кусты боярышника под его рукой, но стога не было: на земле лежали лишь жалкие остатки увезенного — это теперь было ясно — кем-то сена. Разволновавшись, он торопливо вошел в темноту, на память зная, где стоят другие стога, но и там он нашел лишь клочья оброненного сена, да на сучьях граба, подложенных под стог, оставалось немного — то, что зацепилось. Вся поляна пахла сеном, пахла сильней, чем сметанные и уже обветренные стога. Так сильно и вкусно пахнут только разворошенные. Булавин вытащил из кармана кресало, высек искру, раздул фитиль и поджег остатки сена. Пламя потеплилось слегка, потом весело побежало по разбросанным клочьям сена, по усохшим сучьям граба, затрещало, фукнуло белесым дымом. Поляна вмиг осветилась, стала видна се обширная пустота, насмешливо, как показалось ему, расступившаяся до самого леса. Он отрешенно....

4

За сухим рвом, сразу же, как только лошадь вынесла Булавина в степь, исчезли жилые запахи городка, а в лицо знакомо дохнуло окрепшей горечью осенней степи. На миг оглянулся Булавин от кладбища и увидел в распахе городовых ворот, еще не затворенных караульными казаками, болезненно-желтые огни куреней. Вспомнилась родная Трехизбянская станица, но почему-то эти сиротливые огни казались сейчас ближе, родней его сердцу... Слева, у кладбища, должно быть, из балки качнулся по склону пугающий призрачный свет, как из преисподней, а впереди, на неизмеренные версты навалилась сплошная темь, черпая, как деготь. Лошадь неслась по дороге на солеварни, но Булавин грубо повернул ее вправо, и теперь, не видя ни дороги, ни буераков, ни зарослей чернобыла, отдался на волю слепого случая. Направленье он старался держать в сторону Большого ручья, за которым начинался лес, а там, у излуки, в двухстах саженях от опушки, стояли все еще не убранные за атаманскими заботами стога....

5

По знакомой дороге пустили коней рысью. Спустились в лощину. Повеяло сыростью, холодом скатившегося в низину тумана.

—    Осень...— вздохнул Булавин.

Он произнес это негромко, слегка повернувшись к Рябому, приотставшему на полкрупа лошади, да и сказано это было не от охоты говорить, но по привычке атаманской, дабы отвлечь казака от тяжелых, а может, и безумных мыслей.

Рябой не ответил. Не такое у него было настроенье, чтобы замечать, что делается в природе. Нынче ему было все равно.

Лошадей привязали в низине, затем ощупью поднялись по склону и сразу, еще по отсветам на земле, заметили костер. Огонь, казалось, был очень далеко, будто на краю земли, но это первое впечатление от небольшого огня в ночной степи было обманчивым, поэтому опыт старых степных жителей тотчас подсказал им, что стража близко.

—    Это где же? У какой сковороды? — спросил Булавин шепотом, но шепот его был так басист, что....

Он все еще надеялся, что бахмутские солеварни когда-нибудь удастся отстоять, вот только отвадить от этих мест Шидловского, да послать умного человека к царю... Но этим мыслям атамана противоречило многое: и наступление царевых прибыльщиков на Придонье, и выселение беглых — негожее дело, которое пытались было учинить царевы стольники,— и строительство крепостей, среди коих самой неприятной для казаков был Азов, и много иных притеснений и потравы казацкой воли. Чем остановить этот напор? Где искать надежный прогон к истинной воле? Нет, не в одних, видать, солеварнях тут дело. Надо думать...

Булавину некогда было за делами атаманскими побыть наедине с собою, да поразмыслить, а хотелось. Вот и сегодня не одна женина глупость вынудила его уехать в ночную степь. Хотелось приклонить где-то голову, остаться один на один с ночью, со степью, с ветром степным, вольным, да поразобраться с тяжелыми думами, но вот... Всполошился из-за сена, а тут еще Рябого встретил. Крутого нрава казак — вот....

Издательство: Издательство политической литературы

Серия: Пламенные революционеры

1976 г.

Трудовая жизнь Василия Лебедева началась очень рано. Он работал грузчиком, гвоздильщиком, поваром. После окончания университета преподавал в школе русский язык и литературу.

В 1969 году выходит первая книга повестей и рассказов Василия Лебедева «Маков цвет». Книга удостоена премии Ленинского комсомола. Позднее появились книги «Высокое поле», «Жизнь прожить», «Его познал Гиппократ» и другие.

Повесть «Обреченная воля» — новое слово в творчестве писателя, первое его обращение к исторической теме. Повесть рассказывает о Кондратии Булавине — руководителе восстания на Дону в начало XVIII века. Целью восстания была борьба за волю Дикого поля, но ото движение переросло в борьбу за свободу всех угнетенных, бежавших на Дон от чудовищной эксплуатации.

Действие в повести развивается по двум сюжетным линиям. Одна — жизнь булавинской вольницы, т. е. казаков, запорожцев, восставших....

Сейчас, когда во всю ширь небосклона заалел восток, хорошо стало видно вокруг. Глубже проступили дали со стороны степи. Яснее обозначились стволы деревьев в перелеске. Туман скатился в русло Большого ручья. На небе померкли звезды, высоко поднялся и поблек месяц, а там, на солеварнях, все еще разливалась огненная заря. Оттуда подымался черный дым — дошел огонь до крытых камышом и бурьяном, прижатых дерном земляных крыш на навесах.

—    Хороша смута! Мы их еще не в такой взварке пребывать заставим! — посмеивался Рябой и кашлял остервенело, давясь непривычным дымом.— Мы еще ныне и сено огнем изведем, вот тогда и поглядим, как они станут тут зимовать? Все уберутся к Воронежу, а станут оттуда шкодить — на Москву сгоним!

Он повернулся к Булавину, надеясь найти поддержку своим словам. Атаман покосился на казака и промолчал.

—    Не худо бы нашим саблям казацким поискать их голов! — снова разгорался Рябой, постукивая ножнами сабли по обшарпанному....